Уджал Ахвердиев

Cümə | 16 Noyabr, 2018

В истории о своём отце, мне для начала хотелось бы рассказать о его отце. Как потому что Гасан Ахвердиев был выдающейся личностью, о которой не стоит забывать, как и потому что история об отце была бы не полной без истории о моём деде. Этому человеку за свою жизнь пришлось, пришлось пройти через очень много невзгод и трудностей, чтобы в последствие суметь дать начало уже двум поколениям художников. И в действительности у моего деда Гасана Ахвердиева было гораздо больше шансов погибнуть на войне, в плену, или в лагерях чем произвести на свет моего отца, его братьев и сестёр. Гасан Ахвердиев родился в южном Азербайджане, в 1915-м году, и в период с 17-го по 18- й семья Ахвердиевых переехав из Ирана живет в Ереванской губернии и в том же 18-м переезжают в Гянджу, а вследствие из Гянджи, спустя два года переезжает в Баку. Проживают в старом городе, где всё идет своим чередом. Мой дед поступает в художественное училище в 1928-м году. Становится учеником Азима Азимзадэ. Позже участвует во всесоюзном конкурсе живописи на тему встреча Пушкина с телом Грибоедова. Занимает второе место, уступив первенство в конкурсе художнику Соколову- Скале. Работа Гасана Ахвердиева, выполненная для этого конкурса – находится в музее Пушкина в Санкт Петербурге. После окончания художественного училища в 1932-м году, работал в Баку как художник вплоть до 1939 го, занимаясь книжной графикойю Так же стал автором в тот период монументального, живописного полотна «Похороны Ханлара». В 1939-м его призывают на фронт, в войне с Финляндией. Возвращается в 1940-м году целым и невредимым. Но пребывание в Баку оказывается недолгим, потому как в 1941-м году Гасана Ахвердиева вновь призывают на войну с фашистским режимом Германии. Служил на Севастопольском и Одесском фронтах до 1942-го года и получив тяжёлое пулевое ранение в голову, был взят в плен вместе с пятитысячной армией боровшейся за Севастополь. Последующие десять лет дед пробыл в заключение, освободившись в 1945-м из немецкого плена был сослан в лагерь Коми АССР, где пробыл до еще восемь лет заключения. И только в 1958-м Гасан Ахвердиев возвращается в Азербайджан. Но в Баку он попадает не сразу, а вынужден проживать в Уджаре некоторое время. Лишь в 1960-м году он попадает опять в Баку, где в том же году появляется на свет его третий сын. Тут то и начинается история о моём отце. Об Уджале Ахвердиеве. Человеке огромной величины, с самым большим сердцем в мире. По рассказам родственников я могу составить приблизительную картину о детстве своего отца. Итак, родился он в 1960-м году, во времена очень сложные для семьи Гасана Ахвердиева, который после недавней реабилитации лагерей в Коми АССР продолжал работать в журналае оформителем, занимался оформлением книг и.т.д., претерпевая постоянные ревизии со стороны советского правительства. Имя Уджал – отец получил от художника Микаила Рзакулизадэ, после того как очень долго не могли решить каким именем нужно назвать сына Гасану. Слово «уджал» в переводе с азербайджанского означает «возвышайся». Интересно, что история с придумыванием имён в нашей семье повторилась с моим рождением. Можно по сему понять, что у моего сына будет отчество Бутунай оглы, но как его должны звать?.. Впрочем, и у деда была возможно самая важная история с получением имени, так как ему имя дал странник, сказав: «Hə sən yaşa». Оттого и получилось имя Хасан или по-русски - Гасан. Ну так вот, отец по рассказам опять-таки родственников, был довольно необычным носителем необычного имени. В 4 года удивлял работниц библиотеки книгами, выбранными для него матерью. Смотрю иногда его детские рисунки и удивляюсь насколько точно и ладно у него это получалось. Однозначно во всём что бы о не делал, просматривалась скрупулёзность и прилежание. Это касается не только живописи, но и отношения к людям и к чему бы то ни было.Я не знаю откуда берется такой талант… Возможно это что исключительно от Бога. Может исключительными стараниями… Или и то и другое необходимо. Но он говорил, что хотел писать, как художники эпохи возрождения и я с уверенностью могу сказать что он умел это делать. Я могу поставить отца наравне с Джотто и угрызения совести меня за это мучать не будут. Мне очень часто не хватает его советов как по жизни, так и по живописи. А иногда мне даже снится что я спрашиваю у него какой-то интересующий меня вопрос и в ответ получаю только советы о том, что надо быть скромнее и не спрашивать того чего сам можешь дознаться. И зачастую я могу по долгу разглядывать его работы по фрагментам, для того что бы понять - что и как было сделано. Лично мне это занятие никогда не приедается. Я думаю что это не потому что он мой отец. Вообще если честно мне всегда очень трудно говорить об отцовском творчестве, так как то, что я являюсь его сыном может показать мои слова в немного предвзятом свете. Тем не менее я бы очень хотел, чтобы вы поверили моей искренней любви к этому художнику помимо любви сына к отцу. Во времена моего детства в его мастерской всегда было огромное количество работ, запылившихся, старых, новых, на полу, проколотых, прогнутых, разных, но в то же время великолепных. Когда там сделали ремонт, и она по плану должна была стать больше, просторнее и светлее, там утерялась лабиринтность, не смотря на то что там стали выше потолки и стены белее и пол - деревянным… Исчез момент того что там можно было заблудиться за многочисленными естественно появлявшимися перегородками из картин, прислоненных к разной мебели. Отец всегда что-то делал, вне зависимости от места где он находился. Будь то мастерская, дом, больница или берег моря… Когда он болел и вынужденно находился дома, занимался графикой заполняя огромные листы бумаги бесконечными крохотными людьми, рыбами, кораблями и лестницами. Рисовал акварелью потрясающие иллюстрации к различным сказкам для книг или журналов. Что замечательно – так то, что этот человек никогда не позволял себе делать что-либо хуже, чем он умел. Говоря простым языком – не халтурил. Не взирая на то, что чего-то никто особо и не увидит и не придавая значения гонорару. А это очень важное на мой взгляд качество для человека вообще и в особенности для художника. Касательно важных качеств… Мне всегда нравилось его отношение к своим работам, так как он умел расставаться с работами очень легко. И не жалел о подаренных картинах говоря, что это всего лишь картина и он может их написать ещё сколько угодно. А я очень часто сталкиваюсь с людьми из совершенно разных кругов, в разных местах, людей абсолютно разного мировоззрения, которые вдруг в процессе беседы говорят, что у них был друг художник и звали его Уджал. И даже перед нашей беседой я разговорился с каким-то незнакомым на улице человеком, который естественно не знал чей я сын, и он сказал мне что Уджал его любимый художник и что он был настоящим человеком. Таких случаев в моей жизни много и в армии, и в Грузии, и везде это кардинально меняет отношение собеседника ко мне. Очень много дверей для меня открываются благодаря лишь одному имени моего отца. Отец проучился четыре года в художественном училище имени Азима Азимзадэ, где с 1928-го по 1932-й проучился мой дед у самого Азимзадэ, и где в последствие проучился четыре года я сам. По окончанию училища отец поехал поступать в художественную академию в Таллин. Сдавал все вступительные экзамены на отлично получив по двум дисциплинам пятерки- по рисунку и по живописи. А на последнем экзамене, композиции, его работу оценили на два. Как выяснилось он ошибался, посчитав что Латвия это уже не Советский Союз и можно написать ангела на вступительных экзаменах. Тем ни менее вернувшись в Баку он поступает в АПИ им. Ленина на факультет преподавателя рисования и черчения (позже я был свидетелем того как папский легат был повергнут в смятение увидев росписи в церкви и спросив у отца: «Вы ведь учились в Италии, верно?»). И в этом самом педагогическом он встречает мою маму Елену, на то время Исакаеву, позже ставшей Ахвердиевой. Затем вступил в Союз Художников Азербайджана. Работал у себя в мастерской, писал картины, дружил очень сильно с художником более старшего поколения Камалом Ахмедом. Ездил на симпозиумы в Москву, на Сенеж, и о нём везде помнят. Потом в Баку образовалась художественная группа «Лабиринт», в числе двенадцати замечательных художников, были и мои родители тоже. Симпозиумы я уже помню сам. Лично присутствовал во всех поездках, как цыганскийребёнок. Помню поездки в горы, Загульбу, на какие-то свалки металлолома, заброшенные суда и т.д. Начиная с 1999 года, отец стал работать в православной церкви апостола Варфоломея при церкви архангела Михаила в Баку. Многие из его друзей посчитали, что Уджал забросил свободное творчество и стал заниматься очень каноническим искусством, так как иконопись действительно подразумевает множество законов и на первый взгляд лишает свободы творчества. Он и вправду почти не писал картин в мастерской в то время. А то что писал очень сильно отличалось от прежних работ. Отец говорил о каноне следующее: «Когда ты свободен от рамок, то ты продвигаешься в разных направлениях. А когда ты заключен в рамки ты продвигаешься вглубь». Лично моё мнение на каноничность и консервативность в искусстве таково: «Канон есть канон. И зовётся он так, потому что прошел проверку временем. И то, что делано с его помощью, имеет место быть и продолжаться. Есть лишь выбор того или иного канона по большому счёту». Тем не менее, возвращаясь к теме росписи церкви, нельзя не упомянуть и о друзьях, которые помогали отцу работать там. Отец занимался росписью храма в течение пяти лет и работы там были совершенно разного плана. От грунтовки стен, до росписи и покрывания сусальным золотом… Помню, как он учил меня там шпатлевать и говорил, что художник должен уметь сделать из стены зеркало. Могу с гордостью сказать, что некоторые стены там глаже стекла. Состав работников у отца менялся всё время: кто-то уходил, кто-то приходил. В основном отцу помогали друзья, а те, кто ими до того не был, вследствие становились. Все, кто помогали ему расписывать храм, делали это из исключительно благих побуждений, работая не столько за деньги, сколько за то, чтобы там просто поработать. Отец же, начиная работу в церкви уже сильно болел и нуждался в постоянных поездках в Москву для лечения сердца. Врачи постоянно прогнозировали самые неутешительные результаты. Даже в случае постоянного лечения при постельном режиме. И то что он опровергал эти прогнозы, как он говорил и как я сам считаю – было за счет его работы в церкви, за счет его желания и рвения. Потому что иначе, вряд ли человек мог пережить все диагнозы и сроки, когда его сердце на рентгеновском снимке размером с футбольный мяч. Он проработал в церкви пять лет и скончался 18-го декабря 2004-го года в возрасте 44-х лет. Человек с самым большим сердцем…

Əlaqədə qalın

Kolleksiyalar, sərgilər, fəaliyyətlər və digər mövzular haqda xəbərləri əldə edin.